Разрекламированные Голливудом ландшафты китайской провинции Хунань

Ближе к середине фильма «Аватар» выясняется, что покорение планеты Пандора стоит усилий: залежи полезного ископаемого анобтаниума, ради которого на Пандору отправилась экспедиция землян, обнаружены в новом месте — возле гор Аллилуйя. Любители кинематографических спецэффектов хорошо помнят эти горы, парящие в воздухе без всякой опоры. По сюжету фильма их держит на весу магнитная левитация, поскольку анобтаниум является мощным сверхпроводником.
Этот удивительный ландшафт режиссер Джеймс Кэмерон подсмотрел в китайской провинции Хунань — в местечке Юаньцзяцзе в двух часах лета на юго-запад от Шанхая. Реальный прототип Аллилуйи — скальный массив, поросший мхом и кустарником, — конечно же, подчинен законам физики и вырастает из земли. Но Кэмерон был здесь, когда горы заволокло туманом, и были видны лишь их вершины, словно зависшие в небе. Это инопланетное зрелище объясняется вполне прозаически: скальный массив Юаньцзяцзе расположен в субтропиках, где туманы не редкость.
С точки зрения географии Юаньцзяцзе — лишь часть большой природной области Улинъюань, где на территории в 260 квадратных километров насчитывается более трех тысяч причудливых скал из кварцевого песчаника и известняка, похожих на древние замки, пальцы великанов и головы гигантских монст­ров. Важной точкой на карте Китая это место стало задолго до того, как сюда приехал гость из Голливуда. Еще в 1988 году китайские власти внесли Улинъюань в список главных природных достопримечательностей страны, а в 1992 году эту область взяла под охрану
ЮНЕСКО. С учетом того, как развит в Китае внутренний туризм (полтора миллиарда китайцев в год совершают около четырех миллиардов поездок по стране), уже тогда не было отбоя от желающих полюбоваться на парящие вершины. Но после того как каньон Юаньцзяцзе в 2009 году засветился в кино, здесь начался настоящий туристический бум. Теперь один только парк Юаньцзяцзе выручает на входных билетах 150 миллионов долларов в год, принимая около трех миллионов посетителей — всего в полтора раза меньше, чем американский Большой каньон.
Тропа поклонников «Аватара» тянется по краю ущелья, в котором, как грибы на тонких ножках, из 200-метровой глубины вырастают безмолвные каменные столбы. Самые высокие из них достигают 150 метров. В какой бы день вы ни ступили на эту тропу шириной примерно пять метров, протянувщуюся на два километра, наслаждаться фантасмагорическими видами вам придется в плотном кольце единомышленников. Молодежь с палками для селфи, старички на инвалидных колясках, школьники целыми классами — людской поток на склоне образует галдящую живую очередь, которая за последние годы сама по себе уже стала частью пейзажа. Гомон на китайском кажется пением тысяч канареек, и расшифровать это пение вы сможете, только если повезет обзавестись переводчиком. В очереди можно перекусить: на лотках вдоль тропы разложены жареные жуки, вареные водоросли, ломти арбузов, плошки с бесцветной похлебкой из льна — типичные блюда хунаньской кухни. Можно нагадать себе удачу или богатство — перед входом в парк продают алые ленты-амулеты, которые экскурсанты по мере продвижения по маршруту повязывают на ограждения. Можно даже вырваться из людского потока и побыть наедине с плавающими в тумане горами — для этого оборудованы смотровые площадки, возле которых толпятся отдельные очереди.
В конце пути толпа вынесет вас, одурманенного сказочными видами, экзотическими запахами и щебетом на непонятном языке, к стеклянному лифту, в котором вы спуститесь по отвесному склону на 330 метров ниже, к выходу из парка. Для абсолютного большинства европейцев вся провинция Хунань и есть эти два километра, пройденные плечом к плечу по краю пропасти.
На самом же деле по своей территории провинция Хунань больше Белоруссии, и живут здесь 65 миллионов человек — это лишь немногим меньше чуть половины населения России. Она находится на юго-востоке страны в окружении провинций Гуйчжоу, Чунцин, Хубэй, Цзянси и Гуандун, от которой когда-то «отрезали» Гонконг. Собственно, знакомых географических ориентиров здесь только два: Гонконг в 200 километах от южной границы провинции и Шанхай в 600 километрах от северо-восточной. Из 33 провинций и приравненных к ним административных единиц КНР Хунань не самая большая. Но в истории Китая она сыграла не последнюю роль.
К примеру, именно здесь родился Мао Цзэдун. Будущий «великий кормчий» китайцев появился на свет в 1893 году в маленьком селе в 70 километрах от столицы провинции — города Чанша. В самой Чанше Мао окончил среднюю школу и занимался самообразованием, живя на деньги отца, с которым отношения не ладились. Отцу не нравилось, что юноша ведет праздный образ жизни, и через год он деньги высылать прекратил. Мао был вынужден поступить в педагогическое училище Чанши, чтобы жить на стипендию.
Для облика города эта история, разумеется, не прошла бесследно: в центре Чанши на отдельном острове посреди реки возвышается 32-метровая голова коммунистического лидера с развевающимися на ветру волосами, сложенная в лучших традициях социалистической скульптуры из восьми тысяч гранитных блоков. Еще в Чанше есть Оборонный университет Народно-освободительной армии Китая, который занимается разработкой компьютерной техники. Вот и все, чем столица Хунани может заинтересовать лаовая — так в Китае называют иностранцев, плохо ориентирующихся в местных реалиях. Лежащий в горной чаше, окутанный смогом промышленный трехмиллионник покажется туристу братом-близнецом любого другого китайского мегаполиса. Таким же закрытым и не поддающимся расшифровке. Здесь подают в уличных кафе собачье мясо. Здесь по утрам жители стекаются в парки, чтобы вместе заняться зарядкой тай-чи — в основном пенсионеры, облаченные в специальные шелковые брючные костюмы.
Здесь здания строят по законам фэн-шуй и не любят цифру четыре (она созвучна иероглифу, обозначающему смерть). На вопрос «Do you speak English?» девять из десяти прохожих округляют глаза — они явно слышат ее впервые. Пешеходная «зебра», которую во всем мире привыкли воспринимать как островок безопасности, здесь зона повышенного риска — мотоциклы, легковушки и грузовики несутся на вас как ни в чем не бывало, что превращает переход многополосного проспекта в настоящий квест.
Летающие горы уже позади, но все равно не покиадет ощущение, что это другая планета — столь велик разрыв между культурными кодами. Спасительными маяками становятся имена и даты, давно знакомые по школьным учебникам истории.
Так, отъехав на 500 километров к западу от родины Мао, вы окажетесь в месте, где 71 год назад произошло событие грандиозного масштаба. В августе 1945-го в горной долине на берегу реки Вушуй в местечке Чжицзян был подписан акт о капитуляции Японии в Японо-китайской войне, начавшейся в 1937 году. В местном военном музее в точности восстановлены кабинеты, в которых шла подготовка к принятию акта о капитуляции. Посетителей в музее не меньше, чем в ущелье «Аватара», но это преимущест­венно китайцы — в Европе про эту войну, померкшую на фоне Второй мировой, знают мало. Между тем она унесла жизни 20 миллионов китайцев.
Историю новейшую и древнюю в Хунани разделяют считанные километры. Полчаса на запад от военного мемориала, и вы в городке Цянъян, разумеется, окруженном горами. Городу более двух тысяч лет, и вид у него соответствующий: лабиринт из каменных улиц, черные от копоти жаровен стены эпохи династии Мин (XIV–XVII века) и Цин (XVII век — начало ХХ века), тяжелые деревянные двери, бесконечные арки с красными фонарями — идеальные декорации для какой-нибудь историче­ской киносаги. В каждом втором доме — буддийский храм. Либо действующий, со скрипучими старыми половицами, веками впитывавшими благовония из курильниц. Либо заколоченный, с поросшей мхом и кустами крышей.
По счастливой случайности в Цянъяне нет ничего современного, отсутствуют даже сувенирные прилавки, которые в Китае есть повсюду. Люди давно оставили это место, разъехавшись по более крупным городам. Лишь несколько семей цепляются за свои старые дома, которыми владеют в 12-м, 13-м поколении. Они-то и возвращают зрителя в XX век: будь то трое стариков, играющих в маджонг прямо посреди главной улицы, или пожилая женщина, продающая с телеги вишню. Точно так же, впрочем, эти люди могли выглядеть и сто, и двести лет назад.
Кстати, встреченные вами в Хунани местные жители не обязательно окажутся китайцами в изначальном смысле. Ханьцы — коренной народ Китая, люди, которых мы привыкли называть китайцами, составляют 90 процентов населения провинции, но десять процентов жителей — представители народностей туцзя и мяо. На западе Хунани есть независимый Туцзя-мяоский округ с собственной столицей — городом Цзишоу — и правительством. Что неудивительно: по численности туцзя (2,6 миллиона) Хунань первая провинция Китая, по количеству мяо (2,5 миллиона) — вторая.
Внешне представителей этих народностей европеец от китайца не отличит. Да и внутренние грани стираются — глобализация делает свое дело.
И у туцзя, и у мяо есть свои языки, но нет письменности, и в школах их уже не преподают. Ни туцзя, ни мяо давно уже не носят свои традиционные красно-синие платья. Оба народа постепенно забывают свои обряды и делают все возможное, чтобы будущие поколения туцзя и мяо покинули богом забытые деревушки в автономном регионе и укоренились в крупных городах Хунани.
«У наших девушек еще недавно был обычай плакать перед свадьбой, символически прощаясь с прежней жизнью, — рассказывает
38-летняя Дзю Цифень, коренная мяо, жительница одного из горных поселков. — Я перед своей свадьбой плакала полтора дня. А вот моя дочь, когда ей придет пора выйти замуж, плакать уже вряд ли будет, ведь она вырастет такой же, как современная китайская молодежь». Сама женщина относится к этому одобрительно: чтобы угнаться за веком высоких скоростей, нужно перестраивать уклад жизни. Много поколений семьи Дзю жили в сельском доме, занимаясь фермерством. Но для своих детей она хочет другой судьбы — чтобы они переехали в мегаполис, получили образование и нашли высокооплачиваемую работу.
68-летний Ци Цинлинь, представитель народности туцзя, каждый день исполняет для туристов традиционные песни в «Парке красных камней», где собраны огромные валуны кембрийского периода, которым ушедший когда-то отсюда океан придал волнообразную форму. Он выступает в составе группы из десяти непрофессиональных актеров, все в старинных костюмах мяо: красно-синие рубаха и брюки для мужчин, такой же расцветки платья для женщин, которые они надевают прямо поверх джинсов и футболок.
Петь Ци научил его отец — во время традиционных сельских работ, которыми тогда занималась его семья. «Народные песни очень важны в нашей культуре, и еще недавно каждый туцзя должен был уметь петь», — объясняет Ци на китайском.
Хотел бы он, чтобы его дети и внуки сохранили эту традицию? Конечно. Но в то же время он понимает, что это лишь мечты: «Мой семилетний внук не любит слушать наши песни, он предпочитает гаджеты и современные игры. И, конечно, не понимает нашего диалекта, на котором сам я неплохо разговариваю. Ему это и не пригодится в будущей жизни. Так что, к сожалению, связь все-таки теряется».
Впрочем, радикально обрубать корни готовы не все. В переполненном туристами городке Фэнхуан на юге Туцзя-мяоского округа 25-летний мяо Лю Цинлинь торгует серебряными украшениями в фамильной лавке, продолжая дело своего деда и отца. Серебряный промысел — многовековое занятие это народа. Еще в начале прошлого века в день свадьбы невесты должны были украшать голову, плечи и руки серебряными диадемами, ожерельями и браслетами общим весом до 15 килограммов, часть этих украшений носили каждый день уже и в замужестве.
Нынешние мяо в большинстве своем пренебрегают старыми обрядами, и традиционные серебряные украшения постепенно превращаются в туристические сувениры. Однако Лю считает делом чести продолжить фамильную традицию. Сам он пока холост, но когда придет время, хотел бы взять в жены только девушку своей народности. «Раньше у наших был негласный закон не жениться на «чужих», теперь его мало кто соблюдает, но для меня это дело личного прин­ципа, и когда у меня будет свадьба, мы справим ее по всем законам», — Лю настроен решительно.
В лавке у Лю всегда многолюдно: украшения мяо, хоть и стоят недешево (от 50 долларов за браслет с драконьими головами или с цветочным орнаментом), пользуются большим спросом у европейцев. Людно и вокруг, поскольку Фэнхуан, город с
1300-летней историей, живописен, как старинная открытка. Дома с покатыми черепичными крышами и резными балконами по берегам реки опираются на сваи, которые, кажется, вот-вот развалятся, а узкие улицы заставлены чадящими коптильнями и пузатыми чайниками. Словно ничего и не менялось с тех давних времен, когда среди мяо было принято жениться строго на «своих». Фэнхуан — особая гордость маленького народа: в XVIII веке они отвоевали его у коренных китайцев, и с тех пор считают своим.
Вообще-то автономный статус в составе Хунани эти земли получили лишь в середине прошлого века. В прежние времена этнические меньшинства открыто воевали за них с ханьцами. Из-за этой вражды окрестности Фэнхуана когда-то были самой горячей точкой во всей провинции. Так, 400 лет назад, в эпоху династии Мин, коренные китайцы проложили по западной границе Хунани
200-километровую Южную Китайскую стену — черту оседлости, за которую оттеснили туцзя и мяо. Те потом с боями возвращались в давно обжитые места. Стена стоит и сегодня и выглядит точь-в-точь, как Великая Китайская. Та же неприступная высота, та же мощь сторожевых башен.
Вот только народу на ней почти не бывает — разве что на небольшом участке, находящемся в 15 километрах от переполненного туристами Фэнхуана. Дальше стена змеится сама по себе, подчиняясь ландшафтной доминанте всей Хунани — горному рельефу. Забираясь на холмы и спускаясь в долины, она уводит отсюда в соседнюю провинцию Гуйчжоу.

Read More

Полярная ночь — странное время.

Утро в семье Собининых начинается тяжело — просыпаться не хочет никто. В семь с трудом расталкивают друг друга старшие члены семьи: Оксана, 32-летний мультипликатор, и Артем,
36-летний дизайнер. Детей из-под одеяла никакими уговорами не достать. Родителям приходится стаскивать их с кровати за ноги. Шестилетнего Ярослава и четырехлетнего Руслана отводят в садик, восьмилетнего Романа — в школу. Рома говорит, что когда солнца нет и ночь длится сорок дней, им грустно. Хорошо только коту Сухарику, который может спать сколько влезет.
Мурманск, где живут Собинины, — самый большой в мире город за Полярным кругом: население — 302 тысячи человек, примерно столько же живет во всей Исландии. Дыхание Арктики здесь ощущается остро: Баренцево море, на берегу которого стоит город-порт, — часть Северного Ледовитого океана.
В октябре в Мурманске солнце начинает стремительно сдавать позиции. Каждый новый день на пять минут короче предыдущего. К концу ноября ночь увеличивает скорость наступления в два раза: каждые сутки «откусывает» от светового дня еще десять минут. Первого декабря день длится всего 19 минут и 30 секунд. Это последний раз, когда мурманчане видят солнце в уходящем году.
Ближайшая встреча с солнцем —
11 января. Но и для этого нужно поехать за город и забраться на сопку повыше. Место сбора мурманчан в этот день — Солнечная горка, пологий холм, поросший мелкими северными деревьями. Сюда приезжают семьями, несмотря на то что придется в мороз пешком преодолеть километровый подъем. Если небо не будет затянуто облаками, можно увидеть, как край солнечного диска поднимается над горизонтом. Первые тепло-розовые лучи за полтора месяца голубого сумрака.
«Это какой-то День сурка, — сокрушается Оксана. — Встаешь утром — темно, идешь на работу — темно, возвращаешься — темно. Ничего не меняется. Мне бы дали волю, я бы впала в спячку, как медведи, и не вставала все эти сорок дней».
То, как чувствует себя Оксана, похоже на симптомы сезонного аффективного расстройства, особенно распространенного, если верить справочникам для врачей, в высоких широтах. Ночной сон, даже продолжительный, не приносит бодрости. Настроение так себе, хотя для грусти нет особых причин. Все приходится делать через силу, ничего не радует. Эта хандра чаще всего накатывает зимой, и страдают от нее преимущественно женщины. Детям, особенно дошкольникам, полярная ночь дается тоже нелегко. Нежелание идти в школу или садик, конфликтность и обидчивость, рассеянность и проблемы с концентрацией на уроках — это не капризы. Для ребенка несколько недель без солнца — длинный и трудный период. Поэтому их и стараются оздоровить, как умеют.
Полвека назад в Заполярье, по рассказам нынешних бабушек и дедушек, все дети были обречены на малоприятную процедуру. Зимой каждый регулярно получал по большой ложке рыбьего жира — природного витаминного концентрата с тошнотворным вкусом. Самые отчаянные защищались, слабые духом ревели, но пили это «жидкое солнце».
«Рыбий жир — сильная вещь. Содержит много витаминов и жирных кислот, — рассказывает мурманский терапевт Андрей Емцев. — Он был дешевый, в советское время его делали из печени тресковых рыб. И использовали даже в ветеринарии».
Мучили северных детей потому, что из-за отсутствия солнца они страдали от недостатка витамина D. Часть его попадает в организм с пищей, а часть образуется в коже под воздействием ультрафиолетовых лучей. Не хватает витамина D — не усваивается кальций, и дети болеют рахитом. Кости у них становятся мягкими, искривляются и плохо растут.
Когда маленькими были нынешние мамы и папы, экзекуция рыбьим жиром уже не практиковалась так широко. Появились более гуманные способы восполнить недостаток витамина D. Маша Силина, которой сейчас 33 года, выросла в Мурманской области. Она вспоминает, как в детском саду им давали бутерброды с красной икрой — невиданным в 1980-е деликатесом для большей части населения страны.
Дети мало что понимали в дефиците, и в группе всегда находились те, кто икру есть отказывался. Нарушителей дисциплины ставили у стены с бутербродами в руках. Пока не съешь, играть не пустят. Девочка Маша скидывала по икринке на пол и незаметно растирала сандаликом. Съедала булочку с маслом и шла играть.
Более привычная картина — так называемое кварцевание. Полтора десятка детей в трусах и черных очках, плотно закрывающих глаза, вставали вокруг необычной лампы. Она светилась синим, гудела и странно пахла. Колбы таких агрегатов делали из кварцевого стекла, которое пропускает ультрафиолет. Кварцевая лампа — эрзац солнца. Облучился — запустил в организме синтез витамина D, болеть не будешь. По крайней мере, рахитом.
Сейчас детей массово не облучают: есть сомнения в том, что кварцевание безопасно.
А рыбий жир научились запечатывать в желатиновые капсулы, которые легко проглотить. Братья Собинины в обязательном порядке принимают зимой витамин D и пьют успокоительные травяные отвары, приготовленные мамой.
А еще мальчики обливаются холодной водой: пока дома в ванной, но уже примериваются к проруби. Как утверждают родители, братья закаляются по собст­венной инициативе, копируя поведение отца — Артем купается в проруби каждый день перед работой.
Холодом пробирает уже от одной мысли, как человек черным морозным утром вылезает из теплой постели и прыгает в ледяную воду. «Лично мне это помогает пережить полярную ночь, — рассказывает Артем. — Когда получаешь ожог холодом, вырабатывается гормон счастья. Бодрит с утра и мозги на место вставляет! Окунулся, и можно на работу».
Норильск находится почти на той же широте, что и Мурманск. Километров на 40 севернее и еще на две тысячи — восточнее, в Красноярском крае. Полярная ночь в Норильске длиннее, чем в Мурманске, — 44 дня, а климат еще более суров.
Зимний Норильск — это безлесый серо-белый пейзаж с черными росчерками наезженных дорог, присыпанных шлаком тротуаров, с графикой фонарей, труб и других конструкций. Над городом — черный космос. Если, конечно, весь мир вокруг не тонет в «черной пурге» — настолько густой и сильной метели, что дальше вытянутой руки ничего не видно.
Если вы никогда не видели полярную ночь и представляете ее как «темень, хоть глаз коли», то заблуждаетесь. Полярная ночь немного светлее, чем южные темные ночи где-нибудь в Сочи или Стамбуле.
«Не страдает у нас никто без солнца, — уверен Павел Хроменков, 48-летний инженер из Норильска, который родился и прожил здесь всю жизнь. — Начинается зима, с ней начинается ночь — это в порядке вещей. Я, мои знакомые и друзья даже не замечаем, как приходит полярная ночь. Когда по телевизору об этом скажут, тогда и понимаем, что она точно началась. Мы же в основном в помещении находимся, а там лампочки горят. И город у нас очень хорошо освещен, нет темных подворотен. На центральных улицах круглые сутки хоть книжки читай. И из-за снега заметно светлее, ведь он белый, отражает свет».
Несмотря на то что само солнце на небе не появляется, его лучи в течение пары часов в день все равно немного подсвечивают небо. Серый фон северных городов зимой подкрашивают теплые желтые пятна уличного освещения, яркие мазки рекламы и вывесок, разноцветные квадраты окон, белые и красные огни машин и сигналы светофоров. Вдали прокалывают тьму и дрожат светящиеся точки — далекие жилые кварталы, корпуса фабрик или рудники.
По российским законам, 15 лет работы на Крайнем Севере достаточно для досрочного выхода на пенсию. Считается вроде бы очевидным, что жить на Крайнем Севере крайне вредно.
«Нет такого, чтобы приезжали сюда и через 15 лет загибались, — возражает Павел Хроменков. — Наоборот, люди на Севере только мужественнее становятся. Мои ровесники на материке выглядят хуже меня».
Работа в шахте, на металлургиче­ском заводе и обогатительной фабрике здоровья, конечно, не прибавляет. Зато ударный труд хотя бы отчасти компенсируется ударным отдыхом — отпуск у норильчан длится от 52 до 96 дней. Проводить его стараются на южных морях.
И умирать на Севере не очень любят. Не то чтобы тут было так много долгожителей. Просто многие, доработав до пенсии, стремятся переехать на материк — так в Норильске называют остальную Россию. Вот тут и кроется смертельная опасность. В 2014 году группа ученых из Красноярска и Белгорода опубликовала итоги исследования, в котором приняли участие две тысячи взрослых мужчин-норильчан. Наблюдение за состоянием здоровья северян, мигрировавших в более южные районы, показало, что они плохо адаптируются к новому климату.
У бывших северян выше риск умереть молодыми от сердечно-сосудистых заболеваний.
Норвежский Киркенес когда-то был промышленным центром, как нынешний Норильск. Развалины старых шахт еще можно встретить в его окрестностях. Сейчас это портовый город, но брутальным его не назовешь — больно он игрушечный: 3,5 тысячи жителей населяют островерхие домики на берегу фьорда, глубоко врезавшегося в материк.
Этот городок находится даже чуть севернее, чем Мурманск и Норильск. Жители Киркенеса не видят солнца ровно два месяца — с 21 ноября по 21 января. В этот период сутки делятся на длинную-длинную ночь и скоротечные синие или голубые сумерки.
«Я живу здесь 12 лет, — говорит 47-летний журналист Томас Нильсен. — За эти годы я встретил много людей, которые приезжали сюда летом и говорили: «О, Киркенес — прекраснейшее место, которое мы когда-либо видели! Мы найдем здесь работу, купим квартиру и останемся жить!» К сожалению, большинство из них после первой же зимы пугаются и уезжают».
В отличие от российского Крайнего Севера жители заполярных регионов Норвегии не могут рассчитывать на особые льготы вроде длительного оплачиваемого отпуска, укороченного рабочего дня или повышенной зарплаты. Полярная ночь не считается каким-то особенно губительным обстоятельством.
Томас говорит, что первые три зимы в заполярном Киркенесе были для него сложными, но потом он привык. Справиться с Полярной ночью легко — главное есть побольше морской рыбы, жирной и богатой витамином D. А лучшая помощь себе в этот период — поглядывать время от времени на календарь и вспоминать, что полярная ночь не бесконечна и скоро ей на смену придет полуночное солнце, которое не будет опускаться за горизонт с мая до конца июля.
«Самая большая проблема в полярную ночь, — говорит Томас, — это когда посидел вечером с друзьями в пабе, возвращаешься домой, ложишься спать, просыпаешься в одиннадцать и не можешь понять: это одиннадцать утра или вечера? И какого вообще дня?» Кажется, Томас совсем не шутит. Потому что когда за окном восемь недель подряд темно или очень темно, запросто теряешься не только во времени суток, но и в днях недели и даже в месяцах.
«В первый раз я столкнулась с полярной ночью в 2004 году в норвежском городе Тромсё, где училась по обмену, — вспоминает 33-летняя Екатерина Шарова, искусствовед. — Если не следила за временем, не понимала, какое сейчас время суток, ведь за окном все время темно, за исключением одного-двух часов сумерек. Могла лечь спать в восемь вечера».
Екатерина — одна из тех, кто в разгар зимы превращает Киркенес в арктическую культурную столицу. В самую темноту, в декабре и январе, город занят подготовкой международного фестиваля «Баренц-Спектакль». Художники, актеры и музыканты специально приезжают сюда, на край обитаемой земли, чтобы прикоснуться к Арктике и найти в ней вдохновение. Свои работы они презентуют в феврале, на исходе полярной ночи.
Открытие фестиваля обычно проходит на улице, в декорациях из снега и льда на фоне индустриального ландшафта. Танцующие в паре человек и бульдозер, пожираемые пламенем деревянные олени, молчаливые призраки и тягучее бестелесное соло среди звезд. И все это в темноте, в тридцатиградусный мороз.
«Главная идея фестиваля — на Севере можно жить, — объясняет Екатерина. — Темнота — период активности. Зимой люди много времени проводят на природе. Любят собраться в мороз около костра в лесу, сидеть на шкурах, смотреть на звезды».
Норвежцы и их соседи по Скандинавии даже смогли сделать полярную ночь прибыльной.
С каждым годом все больше туристов приезжает в Киркенес зимой. В окрестностях города нет горнолыжных курортов, зато много чистого снега, фьорды, хаски, олени, семга, ледяной отель и полярное сияние. По нему особенно сходят с ума туристы из Китая, где есть поверье, что женщина, увидевшая полыхающие в небе огни, обязательно родит мальчика.
Но поймать полярное сияние — редкая удача. Можно не одну зиму прожить за Полярным кругом и ни разу это чудо природы не увидеть.
У Валентина Жиганова, 41-летнего технического редактора, результативность охоты за сиянием близка к ста процентам. Редко когда он возвращается домой без серии фотографий с переливами в полнеба. Валентин живет в Апатитах и одним из первых в регионе начал снимать полярное сияние по науке.
«Слежу за солнечной активностью. Если наблюдается выброс плазмы на Солнце, значит, через пару дней нужно собираться на съемки, — рассказывает он. — Чем выше солнечная активность, тем чаще бывают полярные сияния и тем они мощнее».
Заполярный город Апатиты с его 56-тысячным населением — отличное место для охотников за сиянием. Паразитного освещения, превращающего черную ночь в серую, как в мегаполисах, здесь не так много. Полярное сияние можно увидеть, даже не выходя из дома, прямо из окна квартиры.
Но Валентин Жиганов все же предпочитает выезжать на съемки за город. Иногда он сидит на морозе в засаде несколько часов, с фотоаппаратом и термосом чая. «Мало кому удается наблюдать полярное сияние во всей его красоте. Многие, разглядев первые всполохи, с чувством выполненного долга уезжают домой спать. Но если задержаться еще на час-два, то можно снять куда более сильную вспышку, — инструктирует Валентин. — Сначала замечаешь зеленоватую дугу, которая движется с севера на юг. Сияние накапливает энергию, прежде чем вспыхнуть в зените. И вдруг на небе появляются яркие, переливающиеся всеми цветами короны, а потом — подвижные ленты. Самая красочная часть полярного сияния обычно длится от 20—30 секунд до двух-трех минут. Мне несколько раз повезло наблюдать и исключительно яркие сияния, когда вспышки повторяются одна за другой до самого утра».
Как меняет полярная ночь непривычного к ней человека? «Обычно я живу примерно на тысячу километров южнее. Впервые я уехал так далеко на Север», — вспоминает Атсо Акканен из Финляндии, 37-летний актер и учитель, который год назад работал по контракту в школе в заполярной Лапландии.
Городок Ивало, где преподавал Атсо, выглядит именно так, как представляет себе Финляндию остальной мир. Много снега, северных оленей и туристов. Мало местных жителей. «Снег там выпал уже в октябре, зимой стояли морозы в минус 37 градусов. Холод, темнота и сельская неторопливость заставили меня замедлиться. Я вошел в новый для меня спокойный ритм жизни, что было очень естественно, отвечало ритму самой природы».
Атсо, приверженцу здорового питания и активного образа жизни, удалось очень быстро перестроиться и без напряжения и болезней пережить полярную ночь. В Лапландии он продолжал регулярно заниматься йогой и ходил на лыжах. Ему лишь пришлось немного скорректировать меню: есть более калорийную пищу и не так налегать на салаты, которые не дают необходимой на севере энергии. Но оленину, обычную пищу местных жителей, Атсо не ел, потому что против употребления красного мяса.
Полярная ночь пролетела незаметно, но то, что случилось после, застало Атсо Акканена врасплох. В марте вдруг появилось солн­це. Оно стало светить нестерпимо ярко, покрытые снегом просторы отражали солнечные лучи, которые ослепляли и раздражали. В апреле день по продолжительности обогнал ночь, а в мае она совсем исчезла. И тогда организм непривычного к таким колебаниям освещенности южанина взмолился о пощаде. «Мои биоритмы совершенно разбалансировались, — признается Атсо. — Ну никак невозможно отдыхать и спать, когда круглые сутки светит солнце».

Read More

МОХИТО ЗА ВЫСОКИМ ЗАБОРОМ

Вечеринка у дипломатов? Звучит многообещающе. «Говорят, наливают бесплатно», — уточняет журналист Хосе, один из редких иностранцев, живущих в Венесуэле. Никто не против. Где это видано, чтобы в стране, где на минимальную зарплату можно купить лишь две бутылки самого дешевого вина, разливали коктейли за просто так?
Пятеро человек еле умещаются в автомобиль, зато ехать недолго. Проносящиеся за окном футуристические строения чередуются с обычными бетонными коробками. В гостинице «Каракас-Палас», причудливой формы высотке в черно-белую полоску, на восьмом этаже устроен парк из живых деревьев. А за высотными зданиями виднеется силуэт горной гряды Эль-Áвила. Дальше, за хребтом, начинается Карибское море.
Альтамира — респектабельный район столицы, но по вечерам даже здесь на улицах ни души: Каракас в этом году возглавил рейтинг самых опасных городов мира, так что никто не хочет попасть в криминальную хронику.
Опознавательный знак дорогого жилья —палисадник с пальмами и газоном. И обязательный забор из колючей проволоки перед ним.
И швейцар, который проверит, что вы не просто человек с улицы. Тогда вас проводят наверх — к вечерним платьям и костюмам, где на кухне трудятся два бармена: один смешивает мохито, а другой, похоже, отвечает исключительно за ведро со льдом. И даже здесь разговоры будут о том, как на улице небезопасно.
Номер удостоверения личности у Габриэля, одного из гостей вечеринки, заканчивается на цифру пять. Это значит, что, согласно заведенному правительством правилу, купить сахар или хлеб в соседнем супермаркете «Бисентенарио» он может только в среду или в воскресенье.
Супермаркет выглядит вполне современно: у кассиров не счеты, а компьютеры, продукты едут по автоматической ленте, есть подземная парковка. На этой парковке и начинается очередь. Занимать ее начинают около пяти утра, когда супермаркет еще закрыт. Сотрудники магазина просят собираться именно здесь, чтобы столпотворение не было заметно прохожим и не создавало видимость нехватки продуктов. Хотя к 2016 году попытки скрыть хоть от кого-то катастрофическую ситуацию с продуктами в Венесуэле утратили всякий смысл.
На жизненно важные товары государство искусственно удерживает низкие цены — без этой политики большинство венесуэльцев вообще не могли бы позволить себе просыпаться. В перечень входят фасоль, кукурузная мука, рис, дезодорант, шампунь, молоко, кофе, сахар, хлеб, мясо, курица, растительное масло и еще несколько десятков наименований еды и гигиенических средств (венесуэльцы помешаны на чистоте и, несмотря на проблемы с водоснабжением, не терпят никаких телесных запахов). Эти товары называются регулируемыми, и именно их отсутствие на полках чувствуется особо остро.
Вообще-то вовсе не обязательно стоять в такой большой очереди. Двумя кварталами ниже есть другой супермаркет, где почти без очередей (то есть с очередью из десяти–двадцати человек) можно найти самые разные товары, кроме регулируемых. Там есть и фрукты, и мюсли, и йогурт. В специальных магазинах попадаются и более изысканные вещи вроде сухофруктов с шоколадом, кунжута или чиа. Однако мало кто может позволить себе приобретать товары по нерегулируемым ценам.
А в «Бисентенарио» нет ни фруктов, ни йогурта, ни сухофруктов с шоколадом, ни кунжута, ни чиа. Там вообще почти ничего нет.
Над входом висит огромное объявление с тремя орфографическими ошибками: «Подгузники продаются только по свидетельству о рождении».
Наряду с никому не интересными товарами — вроде туалетной воды из Италии и отбеливателей — на полках обычно можно найти лишь два-три продукта по приемлемым ценам: например, буханки хлеба по два боливара (около 12 копеек в пересчете по курсу черного рынка) и кофе по пятьдесят (три рубля).
Покупатели передвигаются по супермаркету в страшной суматохе. Все они уже выучили, сколько единиц какого товара положено в одни руки — например, один человек не может купить больше двух пачек кофе в день. На кассе нужно назвать номер удостоверения личности (каждый знает его наизусть) и приложить палец к специальному устройству вроде тех, что снимают отпечатки пальцев в посольствах США. Посольство таким способом проверяет, нет ли вас в базе данных террористов. А венесуэльская база отпечатков пальцев защищает общество от тех, кто рассчитывает добыть по льготной цене порцию сахара сверх нормы.
Многие из тех, кто часами толкается в очередях за едой, приходят сюда каждый день. Прямо из супермаркета они отправятся на свои точки, где разложат свежеприобретенный товар и перепродадут его с колоссальной наценкой (часто в несколько сотен раз дороже). Спрос есть всегда — у тех, кто много работает и по мест­ным меркам хорошо зарабатывает, просто не может найтись времени на очереди. Таких спекулянтов называют бачакеро — в честь местных тропических муравьев-листорезов, таскающих свою поклажу туда-сюда. Иногда бачакеро договариваются с покупателями о месте сделки в интернет-мессенджере «Вотсап», но обычно их несложно заметить прямо на улице. Несанк­ционированная уличная торговля у станции метро «Петаре» выглядит так же, как и в Москве — на картонных коробках разложены груды всякой всячины.
Из супермаркета люди часто выходят с черными пакетами или мешками — многим совершенно не хочется, чтобы те, кто стоит в очереди на вход, видели, что удалось достать счастливчикам. Однако неписаные правила этикета позволяют спросить у покидающего супермаркет человека про какой-нибудь конкретный товар, есть он там внутри или нет.
Наличными в магазине расплачиваться не принято. Все предпочитают банковские карты, потому что на банкноту самого крупного номинала, 100 боливаров, можно купить разве что куриное яйцо.
Зарплаты в боливарах очень похожи на московские зарплаты в рублях. Представители среднего класса обычно получают 50—80 тысяч, а минимальная зарплата с учетом продовольственных карточек — около 30 тысяч. Цены на регулируемые товары и услуги зачастую даже ниже соответствующих цен в рублях (хлеб — два боливара, проезд в метро или на канатной дороге — четыре, поход в кино — 50). Зато за обед в ресторане придется выложить несколько тысяч, за сок — около 200 боливаров, а самая дешевая бутылка вина обойдется в 12 тысяч.
На вопрос «Сколько боливаров дают за доллар?» нет простого ответа. Официальный курс доллара — 10 боливаров. На черном рынке доллар стоит в сто раз больше. Есть еще промежуточный «серый» курс (один доллар — 650 боливаров), по которому снимают деньги с карточек иностранцев. Редкие венесуэльцы, которым разрешают покупать валюту по такому курсу, должны быть готовы дать подробные объяснения, как они собираются свои доллары потратить. Тех, у кого есть специальные контакты и доступ к доллару по белому курсу, называют болибуржуями (от слов «боливар» и «буржуй»). Они составляют отдельный тип элиты — это в основном чиновники.
Если здесь и есть что-нибудь в избытке, так это нефть. Несмотря на недавнее подорожание, литр бензина все еще стоит шесть боливаров (около 40 копеек), и поэтому те, у кого есть машина, могут себе позволить ездить на ней куда угодно. Зато из-за неподъемных цен на шины для многих лопнувшее колесо означает конец машине. Тем не менее средний класс ездит на авто: после шести вечера наземный транспорт небезопасен, а фраза «десять минут пешком от метро» обозначает десять очень нервных минут.
Почти каждый венесуэлец может рассказать вам о том, как его грабили на улице. Хорхе, 32-летнего переводчика, под дулом пистолета заставили выйти из машины и отдать ключи от нее. Студент-филолог Херьенс вспоминает, как на их передвижную библиотеку для детей из бедных районов напали средь бела дня. К группе читающих детей подошли два парня с пистолетами, вырвали из рук приглашенных фотографов камеры, а у проходящего неподалеку прохожего — телефон. Полиция подоспела минут через десять, а смотревший на ограбление дружинник не повел и бровью. Собственно, он даже не подошел и не сказал, что он дружинник — это выяснилось уже после того, как вооруженные парни ушли.
Мотоциклами грабители пользуются так часто, что мотоциклисты в Венесуэле ассоциируются только с преступниками. 33-летняя Мариана, уехавшая из Венесуэлы и уже два года организующая вечера сальсы в Москве, до сих пор вздрагивает, когда мимо проносится человек в шлеме: «Я недавно ездила в Камбоджу и никак не могла убедить себя, что тысячи байкеров, рассекающих по Пномпеню, вовсе не обязательно будут меня грабить. Очень сложно не шарахаться при звуке мотора».
Гоп-стоп более мелкого калибра случается на каждом шагу — правда, в отличие от России, нападающие чаще всего вооружены. Мест­ное изобретение — «экспресс-захват в заложники»: если жертва отказывается перевести всю имеющуюся на карточке сумму преступникам, ее могут, например, связать и бросить в мусорный бак. А затем преступники вымогают деньги у родственников в обмен на координаты этого самого бака.
В Венесуэле находится самый большой в мире водопад. Венесуэла — единст­венная страна, представительницы которой побеждали в конкурсе «Мисс Вселенная» два года подряд. Обо всем этом в разгар кризиса можно услышать по государственному каналу «Ви-ти-ви», который предпочитает хорошие новости плохим. Вот, например, событие, о котором рассказывают в прайм-тайм: госкомпания произвела и распределила 25 тонн куриного мяса в штате Арагуа. Ответ на вопрос, отчего вдруг нуждающимся стало нечего есть, предлагается простой.
Конечно же, во всем виноваты спекулянты и проплаченная американским госдепом оппозиция.
Бачакеро — это солдаты экономической войны, а сайты, публикующие «черный» курс доллара — информационное оружие.
Нынешнему политическому режиму семнадцать лет. В 1999 году на президентских выборах победил Уго Чавес — бывший десант­ник, организатор неудавшегося путча, друг Муаммара Каддафи и Саддама Хуссейна. Он провозгласил Венесуэлу Боливарианской республикой — в честь Симона Боливара, который в начале XIX века поднял восстание против испанцев. Для идеологов это главный эпизод в истории страны, про который снимают бесчисленные фильмы и рисуют граффити по заказу муниципальных властей. Само собой, в каждом венесуэльском городе есть площадь Боливара.
Как социалист, Чавес сосредоточился на помощи неимущим. В Каракасе местные фавелы (которые здесь называются баррио) разбросаны по многочисленным городским холмам. При Чавесе баррио не исчезли, но к некоторым из них провели канатные дороги, чтобы бедные могли ездить на работу в центр города. Один из маршрутов канатной дороги начинается у обшарпанной, но величественной высотки «Парке-Сентраль». По нему зигзагами с пятью остановками следуют десятки красных кабинок, каждой из которых присвоено имя. Это может быть и название какого-нибудь венесуэльского штата, и просто нечто возвышенное — вроде «Самопожертвование» или «Этика».
Венесуэла могла себе позволить и канатные дороги, и небоскребы за счет дорогой нефти. Сюда даже приезжали на заработки жители Колумбии — она считалась бедным соседом Венесуэлы. Промышленность, не связанная с нефтедобычей, все это время никого не интересовала: так, Венесуэла перестала выращивать кофе и бобы какао, из которых делают шоколад.
В 2013-м Чавес умер от рака, а на выборах с минимальным перевесом победил новый президент-социалист Николас Мадуро. По времени это совпало с началом падения цен на нефть, и кризис стал заметен невооруженным глазом. Сначала исчезли авиабилеты: иностранные авиакомпании отказывались продавать их за боливары. Примерно в то же время заголовки газет по всему миру сообщили, что в Венесуэле закончилась туалетная бумага.
На это министр торговли отреагировал так: «Мы завезем в страну 50 миллионов рулонов туалетной бумаги, чтобы народ успокоился и не позволял антиправительственной кампании в прессе манипулировать сознанием. Никакой нехватки товаров в Венесуэле нет».
Габриэль — тот самый, которому номер удостоверения личности позволяет ходить в супермаркет по средам и воскресеньям — в этом году решил уехать из страны. Пол Майкетии, аэропорта Каракаса, разукрашен черными, желтыми, синими и красными полосами — работа венесуэльского художника Карлоса Крус-Диеса. В последние годы этот аэропорт опять стал символом расставаний — не таких решительных, как в советские восьмидесятые, но не менее трогательных.

Read More

Драконы и бабушки

Северный Вьетнам по-азиатски живет мифами, по-французски завтракает круассанами, переворачивает с ног на голову представления о мужском и женском труде — и ничего не желает ничего знать про личное пространство
Сжигают все: еду, деньги, одежду, планшеты. Жертвенные костры полыхают вдоль дорог, у закусочных и торговых лавок. Так на центральных улицах Ханоя празднуют Трынг Нгуен — день блуждающих душ. Это второй по значимости праздник — после Тет Нгуен Дан, вьетнамского Нового года.
Трое молодых мужчин в засаленных футболках и шортах по колено прямо на тротуаре, в метре от сотен проезжающих мимо мотобайков, собирают из картона модель машины. Такой автомобиль на улицах Вьетнама почти не встретить: в стране налог на владение машиной порой превышает ее стоимость. Здесь это действительно роскошь, а не средство передвижения. Но модель из бумаги размером с обувную коробку — не детская игрушка, а подношение усопшим предкам.
Вьетнамцы верят, что после смерти они смогут стать миллионерами — благодаря жертвоприношениям, сделанным потомками. Через пару минут картонный автомобиль мужчины сжигают. Вместе с одеждой, похожей на кукольную, и фальшивыми донгами — так называется вьетнамская валюта.
«Через огонь они передаются на тот свет и материализуются в загробном мире. Наши умершие родственники получат эти вещи, как только мы их сожжем», — рассказывает гид Чин, улыбчивый и суетливый вьетнамец средних лет. Трынг Нгуен празднуют уже несколько столетий на пятнадцатый день седьмой луны — по европейскому календарю это август. Вьетнамцы верят, что часть подношений достанется и тем, кто забыт живыми, и тем, у кого на земле не осталось родных, — тем самым блуждающим душам.
Ханой в переводе с вьетнамского — «город, окруженный рекой»: он стоит на берегу Хонгха, или Красной реки. Вместо притоков — улицы, похожие на торговые ряды, по которым курсируют сотни тысяч мотобайков, накрывая перекрестки огромными волнами. Движение здесь плотное и настолько медленное, что водители скутеров успевают прямо за рулем ловить на тротуарах покемонов.
В старых кварталах Ханоя, протянувшихся вдоль реки Хонгха, до сих пор проживают ремесленники и мелкие торговцы. Вывески не нужны: о том, что продают лавочники, сообщают названия улиц – от Шелковой и Веерной до Серебряной и Деревянной.
Столичный многоэтажный Ханой — сдержанный и официальный старший брат распутного, громкого Хошимина, крупнейшего города Вьетнама. Продавцы в местных лавках не пристают, не хватают за руки и не торгуются — они флегматично наблюдают, как туристы перебирают товар. Торговля вовсе запрещена на большинстве центральных улиц, а на прочих — сворачивается ровно в 22:00.
В Ханое, в отличие от Хошимина, можно не так уж крепко прижимать рюкзак к груди: в столице, говорит гид Чин, не воруют. Так сложилось исторически. «Северные люди противостояли сначала природе — горам и наводнениям, а потом — преступникам. Как только ослабевала очередная династия, императоры переставали обеспечивать защиту населения. Из-за голода и восстаний появлялись грабители. И с ними научились бороться», — рассказывает Чин. Он выучил русский во время учебы в Москве в начале 1990-х.
Cеверный Вьетнам — древнейшая часть страны, и почувствовать это можно не только при разглядывании исторических памятников, которых здесь сохранилось больше, чем где-либо. Взять, например, кукольные театры на воде: традиция окончательно сложилась к XI веку. «В то время деревни часто затапливало. Как развлекаться? Во время разливов рек на прудах и широких водоемах крестьяне устраивали представления, используя в постановках деревянные куклы, вырезанные из нетонущего фигового дерева», — рассказывает Чин. Сейчас представления кукольного театра традиционно проводятся в бассейне глубиной около метра.
Кукловод прячется за плетеной ширмой, похожей на пагоду. Он управляет марионеткой с помощью длинной палки, скрытой под водой. Так куклы — крестьяне, быки, лошади, драконы и черепахи — оживают: кажется, будто они и правда ходят по воде. Один из лучших кукольных театров на воде расположен в Ханое. Спектакли под фольклорные напевы проходят каждый день.
Современный кукольный театр — искусство наивное, недалеко ушедшее от истоков. Спектакли, в основе сюжета которых сказки, мифы и традиционные вьетнамские праздники, — краткий курс истории страны: вот битва двух драконов, вот феи исполняют Танец тигра, вот крестьянин обрабатывает рисовое поле, вот расставляет сети рыбак. В спектаклях принимают участие пять-шесть кукловодов. Самые зрелищные постановки сопровождаются взрывами петард под водой — так изображают огнедышащего дракона.
«Что мне нравилось во Вьетнаме — это то, что здесь всегда было куда идти. И всегда было чем заняться», — говорил Форрест Гамп. Наверное, самая высокая концентрация классических достопримечательностей — в национальном парке Там-Кок в провинции Ниньбинь, в полутора часах езды от Ханоя. Тут и рисовые поля, и водяные лилии, и отвесные скалы, и пещеры, и пагоды, и покрытые зеленым бархатом вершины, похожие на торчащие из воды пальцы, по которым бесстрашно карабкаются горные козлы. Осматривать парк лучше всего с воды — во время круиза на весельных лодках по извилистой реке Нго-Донг.
На пирсе деревеньки Ван-Лам я сажусь в узкую и длинную деревянную лодку на четверых, на корме которой сидит тоненькая старенькая бабушка. Возраст ее, как, впрочем, и большинства вьетнамцев, сложно определить с первого взгляда. Она ловко поднимает ноги к веслам — и начинает грести стопами, а точнее — кончиками пальцев ног, безмятежно сложив руки на груди. Экскурсионный маршрут занимает несколько часов и проходит через несколько пещер с нависающими сводами — настолько низкими, что до них можно дотянуться рукой. По пути — рисовые поля, из которых торчат конусообразные соломенные шляпы. Они называются нон и до сих пор повсеместно используются вьетнамцами для защиты от солнца
и дождя.
Вьетнамцы одушевляют свои лодки: перед первым спуском на воду рисуют у них на носу символическое изображение глаз – черный, похожий на кляксу зрачок на белом фоне. «Это глаза бога, которые указывают путь к новым землям. В древние времена они говорили, куда плыть», — рассказывает гид. Много столетий назад местные верили, что глаза спасают от подводных монстров, стихий и бед, помогают рыбакам находить рыбные места, а торговцам — пути для сбыта товара. Даже глаза лодок — отражение вьетнамского характера: на севере жители издревле занимались рыболовством в агрессивных природных условиях, поэтому глаза на носу их лодок были узкими и казались злыми. Напротив, в южной части страны, в дельте Меконга, глаза было принято рисовать большими, распахнутыми: здесь рыбаки ловили рыбу в спокойных реках.
Лодки с туристами по национальному парку Там-Кок водят в основном женщины. Это местные крестьянки: туристов по реке Нго-Донг они катают в свободное от полевых работ время. За день они успевают совершить по два рейса, заработав по 15 долларов.
Там-Кок называют Халонгом на суше. Такое название национальный парк получил за сходство с заливом, расположенным в провинции Куангнинь. Тот входит в Список всемирного наследия ЮНЕСКО: на площади в полторы тысячи квадратных километров разбросано более 1600 карстовых островков и скал различных форм.
Большинство из них необитаемы, постоянно населены лишь два крупных острова — Туанчау и Катба.
Залив Халонг — это образцовые виды Вьетнама с открытки: панорама бухты украшает и рекламные буклеты, и стены вьетнамских забегаловок в Москве. Именно здесь снимали оскароносный фильм «Индокитай», который считается лучшей западной кинокартиной о Вьетнаме, и легендарную ленту о Джеймсе Бонде «Завтра не умрет никогда».
Халонг в переводе с вьетнамского — «место, где дракон погрузился в море». По легенде, бухту создал Великий Дракон. Он разбросал по морю жемчужины, которые преградили путь китайской флотилии. План сработал: захватчики развернулись и уплыли восвояси, а выступающая над поверхностью воды чешуя превратилась в полторы тысячи островов.
Лучший способ увидеть скалы, утесы и пещеры — круиз, который может длиться от нескольких часов до нескольких дней. В хорошую погоду путешествие по водным лабиринтам Халонга включает отдых на пляже Сой-Сим на острове под кокосовыми пальмами, каякинг и водную прогулку к пещере Луон на круглых рыбацких лодках-корзинах «тхунг чай», которые сделаны из бамбуковых прутьев, обмазанных смолой. Но когда дождь стоит стеной, от планов приходится отказываться. Нам не повезло: непогода позволила увидеть разве что рыбацкую деревушку с покачивающимися от волн домами и пещеру Сунг-Сот, крупнейшую в бухте, к которой ведет 600 ступеней. Зато остается время разглядеть острова — поросшие зеленью башни из известняка в дымке, сквозь которую пробивается мягкий солнечный свет.
Ехать сюда, впрочем, стоит не только за удовольствиями для зрения: килограмм устриц в Халонге обходится в один доллар против одного доллара за штуку в Ханое.
Возвращаемся в Ханой. Исторический центр — это узкие, как пеналы, дома с огромными воротами вместо окон и дверей. Каждый дом, как правило, принадлежит одной семье. Внизу торговая лавка или кафе, наверху — кухня и спальни. Ширина домов, за редким исключением, не превышает и трех метров, а длина достигает пары десятков. Стоят они так близко друг к другу, что вся улица кажется одним большим домом. Такие архитектурные особенности, если взглянуть вглубь, более чем прозаичны: узкие дома — следствие высоких налогов во времена французской колониальной экспансии. Впрочем, даже после ухода французов традиция сохранилась: стоимость земли остается неизменной вне зависимости от количества этажей.

Read More

Невидимый Британец

Бен Хупер, бывший полицейский из британского Глостера, приступил в воскресенье 13 ноября к мировому рекорду. Он собирается переплыть Атлантический океан от Сенегала до Бразилии. Плыть ему предстоит 1,635 морских миль, примерно 3000 километров.
Его будет сопровождать судно поддержки, на котором поплывет, среди прочих, представитель Книги рекордов Гиннеса.
Плавание Хупера должно продлиться пять месяцев. Хупер собирается проводить в воде по десять часов в день (и ночевать на корабле поддержки). Ему придется потреблять 12000 калорий в день (примерно в пять раз больше нормы для мужчины, не занимающегося тяжелым физическим трудом), а плыть он будет в специально для него разработанном гидрокостюме, который делает его невидимым для акул.
Бен Хупер готовился к этому подвигу три года. Он должен был стартовать в начале ноября, но путешествие несколько раз переносилось из-за проблем с судном «поддержки». Но вот наконец-то он стартовал, произнеся слова, достойные Юрия Гагарина: «Ну вот»,— сказал пловец, входя в воду на дакарском пляже.
До Хупера подобный подвиг пытался совершить американский пловец французского происхождения Бенуа Лекомт. Он в 1998 году отплыл из Массачусетса и спустя 73 дня доплыл до порта Киберон во Франции (в Бретани). Лекомт плыл по 8 часов в день, делал частые перерывы, его сопровождало парусное судно, которое, кроме поддержки, отгоняло специальным электромагнитным полем от него акул. Но рекорд Лекомту не засчитали: он неделю отдыхал на Азорских островах, по одной версии — потому что лодка сломалась, по другой — просто от переутомления. Кроме того, Лекомта и всех других пловцов-рекордсменов критиковали знатоки, которые пытались рассчитать, какое именно расстояние те проплыли сами, а какое прошла лодка поддержки, пока они спали. Особенно это касается парусных судов: посреди океана нельзя встать на якорь, лодку несет ветром и течением в сторону цели. К тому же пересечь атлантику меньше чем за два месяца, проводя в воде по 8 часов в день, можно, если плыть со скоростью примерно 13 километров в час — даже с учетом помогающих течений, это слишком быстро для пловцов-марафонцев в открытой воде
Хупер закладывает гораздо больше времени на переход, плывет в более теплой части океана и лучше, будем надеяться, защищен от акул. Кроме того, его моторная лодка с надзирателем от Книги рекордов на борту, будет стараться по ночам оставаться на месте, чтобы Хупер сам проплыл всю свою дистанцию.

Read More

Туры в ОАЭ

Думаю, что и Туры в ОАЭ из Алматы будут интересны достаточно многим из вас.
Округ Остров — самый центр Сен-Луи. С соседним районом Континент его связывает 500-метровый железный мост, построенный в XIX веке бюро Гюстава Эйфеля. С районом Берберский язык Остров соединяется мостом поменьше. «Язык» представляет собой 10-километровую песчаную косу, закрывающую Остров и Континент от океанских волн. В такой ландшафт идеально бы вписались дорогие отели с голубыми бассейнами и пестрыми зонтиками коктейлей. Но первая линия пляжа на берегу Атлантического океана занята покосившимися рыбацкими домами без дверей и уходящими за горизонт сотнями расписных лодок.

Яркий белый свет в Сен-Луи растворяет все, что окружает. Если перемещать взгляд с неба на воду, на берег и на дома рыбаков, то абсолютно не видно контраста. Из проемов домов выплывают дамы с яркими тазами на головах. На мягкий как хлопок песок они выбрасывают рыбьи головы и потроха, на которые сразу же сбегаются козы. Самых жадных и невнимательных сбивают и уносят в океан набегающие волны. Вынесенные обратно на берег туши животных лежат здесь же.
Ближе к обеду, когда утренний улов разобран, а школьные занятия закончились, из обитых картоном дверей покосившихся лачуг выбегают дети. Километры белого песка оказываются расчерченными под десятки самодельных футбольных полей. От группы болельщиков отделяется мальчик лет пяти. Улыбаясь во весь рот, он издалека кричит: «Bonjour, gava?» Второй, помладше, тянет из-за спины первого маленькую черную ладонь для рукопожатия.

И козы, и самодеятельные футбольные поля, и колониальные дома Сен-Луи входят в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но, несмотря на высокий статус, туристы селятся вдали от океана, на Острове, предпочитая смотреть на интересную, но колючую прибрежную жизнь со стороны. И даже отсюда хочется через несколько дней уехать, отправиться в саванну, к баобабам, к животным из прочитанных в детстве сенегальских сказок.

Read More

Marathonbet

Недавно наткнулся на сайт marathonbet, где нашёл для себя очень много интересной и полезной информации, как мне кажется это важно.
Вслед за португальцами к освоению Западной Африки подключились французы и англичане. В1638 году на необитаемом острове Ндар в устье реки Сенегал французские моряки основали укрепленное торговое поселение. Из центра континента сюда по реке стали прибывать шкуры, воск, арахис, специи и опять же рабы. Поселение превратилось в город Сен-Луи (названный в честь Людовика XIV), крупнейший к югу от Сахары, а потом и в столицу обширной территории, куда входили современные Сенегал, Мавритания, Западная Сахара, Мали, Бенин, Буркина-Фасо, Кот-д’Ивуар.

Позже, когда столицу перенесли в Дакар, богатый Сен-Луи начал угасать. Сейчаспо выложенной ракушками набережнойвместо знатных дамв кринолинах совершают променад коровы и козы. На улицах с подносами жареного арахиса и зубочисток из молодых стеблей баобабов сидят нарядные африканские торговки. Геометрический орнамент их желтых и зеленых платьев на фоне кирпичных стен с облетающей охристой и терракотовой штукатуркой больше похож на живописное полотно винтерьерахмодного лофта, чем на символ упадка колониального города.

Read More

Фонбет зеркало

Ещё и фонбет зеркало я думаю сможет заинтересовать достаточно многих из вас.
Первыми европейцами, добравшимися до этих мест, были португальцы. В середине XV века Диниш Диаш, преодолев несколько тысяч километров вдоль пустынных берегов Северной Африки, неожиданно наткнулся на зеленые территории. Вскоре здесь, на сенегальском острове Горе, построили несколько хижин, церковь и возвели глухие стены для «хранения», сортировки и «реализации» рабов. На островок длиной900мезров и шириной 350 метров из соседних земель потекла неиссякаемая река «черного товара». С тех пор в этом тихомместе изменилось немногое. Балкон, откуда рассматривали рабов, в розово-терракото-вом форте снесли. Комнаты, где запирали невольников, превратили в исторический музей. Сейчас бывшие казематы рассказывают об истории Вселенной, начиная с момента ее сотворения и заканчивая открытием Музея рабов. Средичерепов кроманьонцев и схем зарождения галактик висят учебные пособия «Как правильно приковывать рабов». В остальном на острове все по-прежнему.

Прибыль островитяне получают по старите, с привозимых с континента людей, только теперь это туристы.

Островитяне не жалуются. Вдоль улиц выставляют картины, в которые органично встроены кнопки от мобильных телефонов, провода, пластмассовые куклы и консервные банки. Этакое африканское видение современного искусства. Даже возведенный первыми португальцами католический храм сенегальцы адаптировали под себя. В палисаднике перед входом прихожан встречают фигурки черно -кожего Святого семейства, а служба проходитпод ритмы тамтамов.

Read More

Зеркало Марафон

А зеркало марафон не интересует вас? Мне кажется это очень и очень важно.
В распоряжении музея появились первые коллекции, энтузиазма тоже хватало, осталось обзавестись крышей над головой. Команда приняла нестандартное решение: открыть музей… в овощном ларьке. В конце концов. Марселю Дюшану удавалось упаковывать целые музеи в стеклянные ящики и чемоданы—так что ларек можно даже считать относительнобольшим пространством. Однако вскоре ларек трансформировался в автобус, мобильный выставочный зал на колесах. Александра Санькова рассказывает, что вдохновило команду: «Мобильная» версия музея привлекала тем, что можно действовать как дизайн-агитбригады. Мы уже тогда четко представляли миссию нашего музея — показывать непрерывность истории дизайна в России и связь его с мировыми движениями. Наша история столько раз прерывалась, что мы ее просто не знаем. Мы хотелипоказать всю историю и, конечно, открыть через какое-то время постоянную экспозицию по истории российского дизайна».

Пока музейная команда монтировала свой агитавтобус, о проектах музея узнала Марина Лошак, директор ЦВЗ «Манеж». Она пригласила молодой коллектив открывать свои проекты на обновленной площадке. На первую выставку, «Советский
дизайн, 1950-1980-е», пришло более 150 тысяч человек — после чего вчерашние зрители стали приносить в музей предметы и личные архивы.

Во время подготовки этой выставки случилась и знаковая встреча команды музея дизайна с Юрием Соловьевым — руководителем того самого ВНИИТЭ и, можно сказать, создателем системы дизайна в СССР. Эта встреча спустя всего несколько лет трансформировалась в победу российской экспозиции на Лондонской биеннале.

Конечно, коллекции и проекты музеяможно увидеть нетолько в Лондоне. Пока постоянной площадкой музей так и не обзавелся, его выставки проходят в «Манеже», ГМИИ им. А. С. Пушкина, за рубежом. Следующая выставка, сделанная командой музея, откроется в марте 2017 года в ГМИИ. В фокусе внимания кураторов — семь стульев знаменитых датских дизайнеров (и все, что с ними связано чертежи, эскизы, рекламные материалы), на примере которых будет рассказана «краткая история» датского дизайна XX века. А еще музей готовит к выпуску книги о советском дизайне и ВНИИТЭ, снимает фильмы вместе стелеканалом «Культура» и расширяет свою коллекцию — так что если у вас есть артефакты советского промдизайна, они вполне могут стать ее частью. □

Read More

БК Марафон

А бк марафон зеркало не интересует вас? Это как мне кажется очень и очень важно.
После распада СССР институт практически прекратил существование, архивы филиалов были уничтожены. «Мы теряем наследие в области дизайна, нашу материальную культуру, историю каждый день, потому что поколение советских дизайнеров уходит, множество материалов уже безвозвратно потеряно», — с сожалением отмечает Ольга Дружинина, директор по развитию Московского музея дизайна, взявшего на себя непростую задачу отыскать, спасти и систематизировать архивы НИИ советской дизайнерской утопии. Результатом этой работы и стал российский павильон на Лондонской биеннале.

Уникальные архивы художников-конструкторов 1960-1980-х годов, исследованиями которых сотрудники музея занимались более четырех лет, публика увидела впервые. Зайдя в российский павильон, зритель как будто попадал внутрь системы хранения информации советского научно-исследовательского института. Арт-директор Музея дизайна Степан Лукьянов отлично передал атмосферу архива, расставив в павильоне картонные стулья, точные копии созданных в1975году архитектором Александром Ермолаевым для Международного конгресса ICSID по промышленному дизайнув Москве. Теперь, спустя четыре десятилетия, на этих стульях посетители выставки смотрели снятый специально для биеннале документальный фильм, герои которого рассказывают о создании в СССР государственной системы дизайна, ВНИИТЭ, своих проектах — что называется, от первого лица.

Московский музей дизайна—один из самых молодых российских музеев. Александра Санькова, выпускница факультета коммуникативного дизайна «Строганов-ки», привезла идею его создания из своих путешествий по залам главных мировых дизайнерских собраний — таких как МОМА, Лондонский музей дизайна, Музей дизайна Дании и Музей Купер-Хьюитт. Идею создать что -то подобное в Москве под -держали друзья-единомышленники. В результате вокруг проекта сложилась команда молодых кураторов и дизайнеров, которые поставили перед собой амбициозную и в немалой степени тоже утопическую задачу: создать российским дизайнерам собственный творческий космос. «В России всегда было много замечательных дизайнеров, ноне было профессиональной среды,у дизайнеров не было «дома», площадки для проведения выставок и мероприятий», — поясняет Ольга Дружинина.

Read More