Monthly Archives Февраль 2016

Западный читатель


Режиссер-аниматор Осаму Тэдзука, которого называют «богом манги», говорил: «Для меня манга — это не более чем условный язык, набор выразительных средств, я, пожалуй, даже не рисую, а, скорее, пишу истории». Тэдзука определял свои рисунки как «особого рода буквы» и признавался, что сначала придумал несколько таких шаблонов, а потом на протяжении тридцати лет всего лишь располагал их в разных комбинациях.

— Западный читатель воспринимает комиксы как что-то упрощенное, элементарное. Ведь в привычных для нас книгах доминирует текст, который может быть проиллюстрирован картинками. А японцы как раз считают примитивным разделение смыслового пространства на текстовую и графическую составляющую. Они схватывают всю историю на странице комикса в течение нескольких секунд. Через графику при минимуме текста они получают и информацию, и эмоции, — утверждает Сергей Харламов, генеральный директор российского издательства японской манги «Сакура Пресс». — Самая большая проблема для западных издателей манги — это перевод текстов, поскольку они часто неотделимы от графики: иероглифы могут быть частью картинки. Кстати, в Европе и Америке японская манга издается в зеркальном виде, ведь большинство людей с европейским типом мышления не способно читать мангу справа налево, в ее оригинальном формате.

Read More

Улыбающийся мальчик


Улыбающийся мальчик в красной матроске бегло выводит иероглифы на стене, заЛ тем поворачивается к зрителям, снимает фуражку и кланяется. Двухцветный анимационный фильм нарисован от руки прямо на целлулоидной пленке — около 50 кадров, продолжительность всего три секунды. Ленту под названием «Кацудо Сясин» случайно обнаружили в 2005 году в антикварном проекторе. Это первое аниме в истории было создано неизвестным автором в 1907 году. Название — собственно иероглифы, которые рисует мальчик,— переводится как «движущиеся картинки». Именно так поначалу японцы и называли аниме.

В БУКВАЛЬНОМ СМЫСЛЕ
Возможно, истоки искусства аниме нужно искать в V-VI веках. Именно тогда японцы заимствовали китайские иероглифы, приспособив их под грамматику и фонетику родного языка,— объясняет японовед Юлия Магера, автор книги «Манга в России и Японии. Субкультура отаку».— Каждый письменный знак представлял собой стилизованную картинку, зашифрованный символ. Фраза, написанная иероглифами, уже сама по себе пример сочетания картинки и слова. В отличие от западной фонографической письменности восточное идеографическое письмо основано на том, что слова передаются с помощью рисунков. Такая форма подачи информации оказала большое влияние на менталитет, способствовала формированию у японцев структурно-образного восприятия окружающего мира. Например, слово «осень» обозначается иероглифами «дерево» и «огонь». Если переводить буквально, то получится «деревья в огне». Однако у японца в сознании строится визуальный ряд: он представляет, как с приходом нового сезона меняется цвет листвы, вспоминает об огненно-красных кленах, которые характерны для местного осеннего пейзажа.

— Поэт конца XIX века Сики Маса-ока утверждал, что язык — это живопись. А знаменитый мангака (автор манги, японских комиксов, — Прим. «Вокруг света») Эга-ва Тацуя считает, что японский язык близок к рисованию, как никакой другой. Именно поэтому манга и рисованные фильмы стали такой важной частью японской культуры,— рассказывает Юлия Магера.

Read More

Скоро завершатся


ПОКА ДЕВОЧКИ танцуют, на стадионе в райцентре Жондор собираются представители сильной половины человечества. На поле — два ринга. На одном молодые крепыши соревнуются в национальной борьбе куреш. Со второй лужайки доносятся радостные вопли болельщиков и громкий костяной стук. Бараньи бои, наравне с петушиными и собачьими — любимое развлечение мужчин. Весь год хозяева холят и лелеют рогатых «спортсменов», дожидаясь весны. В обоих состязаниях призовой ковер достанется самому упрямому и сильному.

Скоро завершатся праздничные гулянья, день начнет прибывать, южный ветер закружит лепестки абрикосов, в небе послышится клик лебедей, возвращающихся с зимовья. А наши узбеки, успевшие повидать друзей, сыграть свадьбу.
построить дом и повеселиться на празднике, распрощаются с родными и вновь отправятся на заработки. На попутках, автобусах и машинах устремятся они на север, к границе с Казахстаном, где сольются в огромную, многодневную очередь на КПП. В надежде на лучшую жизнь.

Read More

Сумаляк

«ПОСЛЕ РАЗВАЛА СССР у нас лет пять ничего не происходило. Все надеялись, что в Москве передумают. Было такое ощущение, что нас просто выкинули, — вспоминает Али. — Потом начался национальный перекос, принялись истреблять все неузбекское». Это коснулось и братьев Муродо-вых, персов по происхождению: при замене советских паспортов на узбекские им показалось безопаснее в графе «национальность» написать «узбек». Русские и таджикские школы были закрыты.

Доходило до абсурда: школьная инспекция требовала убрать из классов портреты Ньютона и поменять их на узбекских физиков, но таких
не отыскалось. А узбекский алфавит был переведен на латиницу, и старшее поколение тут же лишилось возможности читать газеты.

Азиатское общество четко разделено на два мира: мужской и женский. И эти миры почти не соприкасаются: у каждого свои обязанности, дела, интересы и досуг. Девочки быстро взрослеют, на их плечи ложатся домашние заботы, взгляд становится суровым.

«Меня свекровь два года била, пока я ей внука не родила», — призналась одна торговка на рынке. Дети — важный признак благополучия. Если у человека много детей, значит, он достаточно богат, чтобы прокормить их, и благополучная старость ему обеспечена. Правда, отцы-кормильцы, большую часть времени работающие за границей, своих детей почти не видят — малышей воспитывают матери, родственники и соседи. В узбекской махалле — сообществе соседей, общине квартала — принято поддерживать друг друга в горе и в радости, словом и делом. Соседи помогают семьям, у которых кто-то умер или попал в беду (такая помощь называется «савоб» — богоугодное дело), вместе выходят на хашар-субботник и отмечают праздники — такие как праздник весны Навруз, он же узбекский Новый год (наступает 21 марта).

На празднование собираются вместе члены общины или представители одного рода. На каждой улице накануне Навруза можно увидеть накрытые столы и веселых людей. Вот и в поселке Хонобод, пригороде Бухары, возле домика местной администрации исходят клубами пара огромные чугунные казаны, в которых пузырится сумаляк — праздничное угощение из пророщенной пшеницы, муки и воды.

Сумаляк варят шесть-девять часов, непрерывно помешивая и думая только о хорошем. Считается, что все желания, загаданные в это время, исполнятся. Когда сумаляк будет готов, его разольют по разным емкостям, чтобы досталось всем. На вкус он немного сладкий, напоминает детское яблочное пюре. Чаще всего сумаляк ставят на стол в маленьких мисочках и едят, макая в него лепешки. Рядом дымится казан с ароматным пловом. Готовят только женщины, сегодня их день — мужчины сядут за отдельный праздничный стол в другое время.

Шелк, парча, стразы и даже страусиные перья, подведенные сурьмой брови и белоснежные улыбки — девочки-подростки шутливо сопер-
ничают в танце под оценивающими взорами почтенных матрон, которые не хотят упускать возможность приглядеть себе невестку: красивую, хозяйственную и почтительную к старшим. Ведь именно со свекровью ей придется проводить большую часть жизни, коща муж на заработках.

Read More

Братья Али и Содик Муродовы

«Недавно мы получили госзаказ на миллион кирпичей, а ведь здесь был пустырь, я этот завод построил с нуля», — хвастается 55-летний Салим Куранов, покачиваясь в кожаном кресле в просторном директорском кабинете. У него большая дружная семья, трое детей, один из которых работает в «органах», пятеро внуков — есть кому передать бизнес. Свой стартовый капитал он заработал в Чите. Но о том, что два года супруги Курановы трудились садовником и горничной у «нового русского» в Сибири, а по возвращении домой все заработанное вложили в производство, втайне от мужа рассказывает его жена. Сам директор об этом эпизоде старается не вспоминать.

Тех, кто сколотил стартовый капитал в России, немало. Братья Али и Содик Муродовы — из их числа. В 1990-е они возили на поезде узбекские ткани и продавали их в Волгограде, Казани, Новосибирске, Барнауле. Те поезда ходили битком набитые товарами, каждое купе — сплошные тюки. Свободного места
оставляли ровно столько, чтобы можно было присесть. Затем братья торговали бытовой техникой, а три года назад, продав свой магазинчик, жилье и имущество, взялись за строительство гостиницы в центре Бухары. Получился семейный отель, похожий на маленький дворец. Правда, и самим братьям пока приходится жить в гостиничных номерах. «Главное, чтобы наши дети жили в достатке», — улыбается Али, застенчиво прикрывая ладонью недостающие зубы.

Read More

Молодого барана


Уличные фонари выхватывают из темноты толпу в теплых полосатых халатах, шерстистые спины животных и глянцевую жижу под ногами. Крики торговцев, мычанье и блеянье — привычные звуки для «мол-базара», рынка скота, работающего по выходным в каждом районном центре. Старик с острой бородкой кричит на парня в тюбетейке, пытаясь выдернуть из его рук веревку, которой за рога привязан бычок. Парень отчаянно крутит головой и
крепче наматывает веревку на руку. Толпа зевак, с любопытством ожидающая, чем закончится этот торг, перекрыла выход. Семье, только что купившей курдючных баранов, приходится силой тащить упирающихся животных. Довольный продавец, присев на корточки, пересчитывает целую пачку купюр.

Молодого барана можно купить за 200 тысяч сумов (5000 рублей), теленок стоит 120 тысяч (3000 рублей). Гастарбайтер на российской стройке за лето получает примерно 120-150 тысяч рублей (пять-шесть миллионов сумов). Так что вернувшись домой, можно купить целую отару овец или бычков на откорм и больше никуда не ездить. Но если набраться терпения и продолжать ездить на заработки, то со временем можно открыть на родине и собственный бизнес.

Маленький кирпичный заводик в Галаасии, пригороде Бухары, снабжает стройматериалом всю округу. Внешне он напоминает полуразрушенную крепость, разделенную на секции с мощными печами. В каждую такую секцию заносят сырой кирпич, слепленный вручную неподалеку, после чего вход замуровывают и четыре дня обжигают кирпич при температуре 1100 градусов. На производстве трудится полтора десятка работников. В месяц завод выпускает 200-300 тысяч кирпичей.

Read More

ХИВА — ДРЕВНИЙ ГОРОД.


И какой-то домашний, добрый. Здесь все со всеми здороваются, мягко улыбаясь и прикладывая к груди руку. А иногда и кланяются в пояс в знак почтения. «Сестра», «брат»—так по-родственному обращаются здесь к каждому встречному.

Хивинцы издревле считаются искусными гончарами, ювелирами, каменщиками, резчиками по дереву. Услуги их недороги даже по местным меркам. В историческом квартале Ичан-Кала возле одноэтажного саманного дома на всю ширину улицы растеклась жидкая глина с соломой. Бригада строителей ремонтирует крышу: двое месят шину, третий кладет ее в ведро и подает четвертому работнику, сидящему на стуле. Тот цепляет крюком ручку, тянет за веревку—и блок поднимает ведро на крышу. Там пятый рабочий снимает ведро с крюка, а шестой с помощью мастерка размазывает глину по поверхности. Шов-кат и его бригада только что вернулись с заработков из России и тут же взяли заказ на родине: «Говорите адрес, мы приедем, дом вам будем строить, только деньги вперед!»

Read More

Тотальный контроль


Узбекские сезонные рабочие, эти кочевники поневоле, смиренно ждут. Особого выбора у них нет — найти работу на родине все труднее. По данным Всемирного банка, уровень безработицы в Узбекистане достигает 30 процентов. В России же платят хорошо — отработав один сезон каменщиком на стройке, узбек может сыграть свадьбу. Или построить дом. Или купить отару овец. Или, в конце концов, подарить маме на юбилей золотую вставную челюсть — символ красоты и достатка.

Тотальный контроль (а точнее, его видимость) действует и внутри Узбекистана. Иностранцы, передвигающиеся на своих машинах, обязаны регистрироваться на блокпостах каждые 50-100 километров. Милиционеры приглашают вас в крохотную будку, записывают имя, фамилию, номер и марку машины, количество пассажиров. Компьютеры у них тоже есть, но используются они по большей части для игр. На деле «регистрация» сводится к стандартным вопросам: «Как сам?»,«Путь куда?», «Машина много бензина жрет?». Могут еще поинтересоваться возрастом водителя и спросить, сколько у него детей. Узбеки, желая побыстрее преодолеть бюрократические препоны, спешат поприветствовать служителей порядка обогащенным купюрой рукопожатием.

Дальше поток мигрантов движется по центральному шоссе, растекаясь постепенно влево и вправо по городкам и кишлакам. Проходящая через Хиву и Бухару дорога — знаменитый Великий шелковый путь. Когда-то именно по нему с востока на запад шли караваны с шелком. Теперь это «Великий денежный путь» с запада на восток.

Read More

На контрольно-пропускном пункте


ПОРАБОТАВ СТРОИТЕЛЯМИ, дворниками, подсобными рабочими в России, они спешат домой. С собой у них подарки и полезные в хозяйстве вещи: детские велосипеды, запчасти, столики из ИКЕА и подержанные молочные фляги… По данным ФМС России, каждый год на заработки в нашу страну приезжает около 2,6 миллиона узбеков — цифра, сравнимая с населением всего Ташкента. Денежные переводы трудовых мигрантов на родину приносят Узбекистану 12 процентов ВВП — больше, чем экспорт хлопка. Несмотря на это, родина не спешит принимать своих тружеников с распростертыми объятиями. А президент Каримов и вовсе называет гастарбайтеров «лентяями, позорящими свой народ».

На контрольно-пропускном пункте грязно, под ногами скрипит песок. Стены увешаны антикоррупционными плакатами: на одном изображена рука с купюрами, на втором — понурый человек за решеткой. Женщина в форме, сидя за обшарпанным столом, сосредоточенно вглядывается в экран компьютера, энергично клацая мышкой. «Я занята, давай сам», — бросает она напарнику, не отводя взгляд. На мониторе извилистой лентой скатываются вниз разноцветные шарики.

Рядом с бесцельно крутящимся транспортером громоздятся сумки, чемоданы, клетчатые баулы. Узбекский таможенник неспешно перебирает их содержимое, с интересом разглядывает мигающую детскую игрушку, пробуя разные режимы. У соседнего стола переминается с ноги на ногу гражданин Узбекистана. Человек в форме, небрежно стряхивая на пол сигаретный пепел, исследует содержимое его ноутбука: открывает файлы, смотрит фотографии… Порывшись в сумке, извлекает флешку. «Там ничего нет, можете проверить!» — восклицает узбек. Таможенник многозначительно ухмыляется.

Read More

Темнеет.


Ночь неумолимо опускается на плато Устюрт. В октябре температура здесь падает ниже нуля. Пронизывающий ветер гоняет по выжженной земле целлофановые пакеты. Бетонные блоки ограждают коридоры для автомобильной очереди, узкий проход набит народом. Сотни людей стоят, просовывая руки сквозь сетку, сидят на тюках с вещами, пытаются спать прямо на земле, ежась от холода и кутаясь в пледы. Время от времени вде-то впереди с лязгом открывается калитка, и под одобрительные крики толпы узбекский пограничник с каменным лицом пропускает группку измученных ожиданием людей.

Контрольно-пропускной пункт Тажен на границе Казахстана и Узбекистана — это кусок земли размером с половину футбольного поля, огороженный со всех сторон сетчатым забором. Через него проходит «южный путь» узбекских трудовых мигрантов, возвращающихся с сезонных заработков в России на родину. КПП расположен примерно посередине между Каспийским и Аральским морями. До казахского Атырау отсюда около 600 километров, а до Нукуса, административного центра узбекской Каракалпакии — 536. С мая по октябрь (строительный сезон) на пересечение казахско-узбекской границы может уйти до трех дней. Быстрее и проще было бы самолетом. Или хотя бы на поезде. Но билетов в это время не достать, вот и добираются узбеки на перекладных: автобусами, попутками, на своих машинах.

Read More